Дэлмон, я думаю, тоже был совершенно спокоен. Все было проделано им так ловко и быстро, что мистер Смит со спокойной совестью присягнул бы в суде, что они были все время вместе. Но кое-кто очень взволновался, конечно, по вполне понятной причине, и это были вы. Ведь между вами и сквайром уже давно произошла ссора по поводу ли задолженности арендной платы или чего-нибудь другого в этом роде.

Вернувшись во внутреннее помещение лавки, вы обнаружили, что ваш враг убит, убит в вашем собственном кресле, вашей собственной бритвой. Понятно, вы не рассчитывали оправдаться и решили замести следы. Вы тотчас закрыли лавку, вымыли пол и ночью выбросили тело в реку, положив его в мешок из-под картофеля, который, кстати говоря, завязали довольно небрежно. Вы не забыли ничего, кроме шляпы... Ну не пугайтесь, я забуду все, включая шляпу.

И он безмятежно вышел на улицу в сопровождении изумленного Смита, оставив в лавке ошеломленного табачника, застывшего с широко раскрытыми глазами.

- Видите ли, - сказал патер Браун своему спутнику, - это такой случай, когда мотивов преступления недостаточно, чтобы осудить человека, и в то же время эти мотивы достаточно убедительны, чтобы оправдать его. Такой трусливый маленький человек, как этот Вике, ни в коем случае не мог убить крупного, сильного мужчину, к тому же из-за денежных недоразумений. Но он, конечно, панически боялся, что его обвинят в этом... А мотивы человека, совершившего преступление, были совершенно иные. - И он погрузился в размышления, рассеянно глядя по сторонам.

- Нет, это просто ужасно, - простонал Иван Смит. - Час или два тому назад я называл Дэлмона шантажистом и негодяем, и все-таки у меня переворачивается сердце, когда я сознаю, что это преступление совершил именно он.

Священник все еще был погружен в какое-то оцепенение, как человек, заглянувший в бездну. Наконец его губы дрогнули, и он прошептал как молитву: